Как я служил в нашей армии. Часть 2

 

десантура

Илийский полигон…
Палящее белое солнце, старые, много повидавшие на своем веку казармы, и дикая тоска по дому, если ты солдат.
Я бывал на этом полигоне дважды: летом 2007 и весной 2008 годов. Я был солдатом срочником… Жаль, что сохранилось очень мало фотографий. Но остались воспоминания, и … дневник, который я вел, уже, будучи старослужащим, за месяц до увольнения в запас.
В первый раз я попал на ИУЦ (его официальное название), сразу же после принятия присяги, на должности старшего механика-водителя БМП, в составе 33 кадрированного мотострелкового батальона. Наш, только что укомплектованный батальон, по приказу командования, должен был участвовать в подготовке полигона к международным широкомасштабным военным учениям «С. О.». А по сути, — просто рвать траву, разбивать бесчисленные палатки, а также быстро и качественно выполнять, все что прикажут командиры. Мы и выполняли…
Стояла постоянная жара. Не привычная для меня, жителя Северного Казахстана, хотя так уж сильно, я от нее не страдал. Постоянная работа угнетала больше. Носили мы зеленую, впоследствии выгоревшую до светло-желтого, почти белого цвета форму. На ремнях, сзади, висели фляжки с отваром из колючки. Погоны и кепка были в цвет основной формы — «буря в пустыни», что вместе с тельняшкой и беретом аккуратно были сложены в вещмешке, подвязанном под кроватью.
В 33 батальоне были парни из разных районов Казахстана. В основном — Актюбинск-6 человек, Атырау-2, Шымкент-2

и т. д.Но мы были молодыми солдатами и сферы влияния пока, не делили…

Помню наш первый день на полигоне. Разместили нас в палатке, внизу, у безымянной грязной речки. Меня и Большого Нурика из Актобе, заставили красить зеленой краской туалет. Мы и красили его, дня эдак три. Остальные рвали траву и завидовали нам. Вымазались краской мы, помню, сильно. Я потом еще долго видел следы тех малярных работ у Нурика на ремне. Сигареты были у всех — благо, многие выходили в увольнение в честь присяги. У Стаса Головачева, тоже актюбинца, по кличке Голова, были даже конфеты. Он угощал меня, потому что наши койки стояли рядом. После отбоя мы разговаривали о кулинарии — на гражданке Голова был поваром. Наслушавшись о вафельных трубочках со сгущенкой в клубнике, я мечтал о том, как бы поскорее уволиться в запас и все это попробовать. А до дембеля оставалось еще ой, как много…
Не удивила, но и не разочаровала полигонская столовая. Готовили, там, в то время, вкусно и сытно.
Через несколько дней нас переселили на верх, туда, где располагались казармы полигона, склады, плац и все остальное. Опять же, в палатку. Там мы жили до конца августа.
Никто не дрался, не выяснял отношений — все только присматривались друг к другу. Дембелей, за исключением полигонской команды, пока не было. Все было нормально… Только мы еще были совсем зелеными и до конца этого не понимали и не ценили.
Дни проходили следующим образом — утренний развод и по рабочим местам, до обеда. После приема пищи, в первые дни, нам давали (!) отбой до четырех часов. Затем, до шести снова работа, в семь ужин, после которого вечерняя поверка и вновь отбой. Рядом стоял отличный многоместный душ. Сабын (мыло — каз. яз) имелся постоянно, так что мылись мы в день по два раза и потом, строем, с песней, шагали в тапках и трусах обратно в палатку, под ярким южным солнцем.

********
Я плохо помню и понимаю из за чего именно возникли неприязненные отношения на, понятно какой, почве. Я был старше большинства и по-началу наивно полагал, что это дает мне право на какие-то полу назидательные высказывания, независимую позицию и другое, в том же духе. Однако я нисколько не кичился этим, лишний раз старался не выделяться. Но видимо, я глубоко заблуждался, думая, что это мне блестяще удается.
…Мы все терпеливо служили, ведь только-только приняли присягу, — кто-то добросовестно, кто-то нет. Все ели «горький» хлеб срочной солдатской службы.
Как то мы шли строем на обед. И в чем-то закосячили. Сержант-контрактник дал команду: «Кругом! На исходную — бегом — марш!» И так — несколько раз. Вроде бы, — косяк произошел с подачи Жирникова — мелкого, говнистого алматинца, никак не реагировавшего на оскорбления, но дело знавшего твердо.
Ни к кому не обращаясь конкретно, кто-то сказал в строю: «Из за Жирникова этот тупизм. Надо дать ему по ушам». Конечно же, фразу звучала совсем иначе, но смысл был именно таков.
Я не помню, что именно повлияло на развитие дальнейших событий. По-видимому многодневное раздражение, жара, может быть что-то еще. Я сказал на весь строй:
- Что вы Жирникова вините? Сами тупите, вот и попадают все, — опять же, реплика пестрила нецензурщиной, но смысл был таков. Реакция последовала незамедлительно:
— Надо дать по ушам и Жирникову и Половцеву (это я), — звездит много!
Я что-то ответил матом. Меня заверили, что после обеда я точно получу, то чего так не хватает солдату )))
После обеда большинство блаженно валялось на раскладушках в палатке. Я тоже собирался было улечься, как ко мне подходит Чакиртов и говорит:
— Тебя Кошкар зовет.
Это было как гром среди ясного неба. Я никого не боялся, но при том, как Чакира сказал это — меня аж повело, от очень неприятного предчувствия. Как агнец на закланье, я вышел из палатки и пошел в указанную Чакирой сторону. Вокруг было разбито великое множество пустых палаток — в одной из них я и нашел этого мудака с двумя или тремя нашими общими служаками, маза фака.
Мудак Кошкар… Эдакий невысокий, чрезвычайно крепкий, даже толстый, при том очень выносливый и резкий в движениях смуглый тип. Родом из одного из небольших городов Карагандинской области, 1987 года рождения. Отлично говоривший по-русски, аналитически мыслящий, но интеллектом не блиставший. Напоминает какое-то массивное, хитрое и коварное животное.
Я не помню точно, с чего началась наша беседа, что-то:
— Фули ты выеживаешься?
— В смысле?
— Звездишь до фуя.
— Я правду говорю.
— Какую правду? Ты — мудак и не звезди много. — И все прочее, в том же духе.
…Их было уже человек пять — шесть. Я — один. Почти все в расположении знали, куда и с кем я пошел, но никто мне в данной ситуации никогда бы не помог. И я ни на кого не обижаюсь — стало быть, я такой человек, за которого не хочется жестоко получать «по ушам», да и своя шкура дороже, что ни говори…
Короче я плотно получил по самое «не хочу». Был морально растоптан так, что не каждому врагу пожелаешь. Получал удары по лицу, отвечая:
— Я с восемьдесят пятого! Я по правде живу!
Амангали резко отвечал:
— А я с восемьдесят шестого и что? Не, не, шешен?..
…Меня били, а я не предпринимал никаких попыток к самообороне. В тот момент считал, что это было бы абсолютно бессмысленным действием.
Cейчас, через время, я думаю, что в той ситуации все были неправы и в то же время правы. Уместна поговорка: «Ты виноват, что ты — солдат». Хотя тогда эта заваруха ужасала своей дикостью и голой правдой. И хотя в то время я считал себя уже вполне-вполне взрослым, бывалым, видавшим, как я думал, — правду жизни, меня тот разговор очень сильно надломил. Я заткнулся, замкнулся и стал ходить молча, всем своим сердцем мечтая с силой уеб@ть носком берца Кошкару по рылу. Не оказался бы и нынче…

Даже страшно — раньше во мне не было такой злопамятности. А сейчас я достоверно знаю, что если бы сегодня встретил этого темнокожего карагандинца, то воплотил бы свою армейскую мечту в реальность. Конечно, если бы, как писал Сергей Довлатов, — ситуация, время и место располагали бы к этому. Ненависть — едким осадком осталась в душе.
Армия очень хорошо обнажает самые неожиданные черты характера, пожалуй, любого мужчины. Там любой — как на ладони. Все твои многочисленные недостатки и, как правило, редкие достоинства — видны всем. Говорят, — «Чем порядочнее человек, тем более страшные вещи он о себе знает». В войсках узнаешь очень многое о себе. Это всегда неожиданно и зачастую — неприятно. Но раз предупрежден — значит вооружен.

На фото — наш батальон. Илийский полигон, лето 2007 года.

Аэромобильные войска

источник

 
 
 

0 Comments

Будьте первым кто оставить комментарий.

 
 

Оставить комментарий